Транскрипция видео
Я пытался выяснить, есть ли такие ограничения. Со временем я обнаружил, что работать можно с людьми в возрасте от двух до девяноста трех лет.
Один психиатр из Германии пригласил меня поработать с его мамой, которой было 93 года. Это тот самый человек, который перевел на немецкий книгу Фрэнка. Я, конечно, согласился. Его мама постоянно звонила ему и говорила: «Эрнст, я умираю». А он отвечал: «Подожди, мама, только не сегодня. Во вторник приезжает Фрэнк, и тогда уже…» Она соглашалась: «Ну, хорошо, ладно, я подожду». Эрнст предупредил меня, что с ней можно активно общаться не более 10 минут, так как она быстро устает. Однако мы разговаривали 42 минуты. Мы все время говорили: «Мама, нам пора уходить», а она отвечала: «Ой, еще чайку попейте, еще кофе». Эрнсту приходилось переводить нашу беседу на немецкий. Я работал с мамой очень нежно и деликатно, но Эрнст постоянно хихикал и краснел, переводя. Он понимал, к чему я веду.
Таким образом, возрастной спектр примерно такой. А спектр трудностей и ограничений варьируется от кататонической шизофрении до, скажем, молодых, привлекательных, умных, вербальных, успешных людей. Такие клиенты — мечта любого терапевта. С ними легко работать, они умны и склонны к самоанализу. Они вглядываются в себя и занимаются продуктивным самоисследованием. С такими людьми почти любая терапия будет успешной. Это касается и психозов, и социопатии, и личностных расстройств. Алкоголики, наркоманы, преступники с умственными расстройствами — со всеми можно работать.
Я вел группу для преступников с душевными и умственными патологиями два раза в неделю. Это была больница для таких пациентов, но ее закрыли. Когда это произошло, Мендотта и его ассоциация получили на руки всех этих серийных убийц и маньяков. Первые три убийцы, которые пришли в Миндоте, сразу же вызвали интерес у моих друзей-психиатров. Они предложили мне поработать с ними, но я признался, что от страха «написал бы в штаны». Они ответили: «Мы тоже. Приходи, посидим вместе». Никто не хотел с ними работать, но я согласился. Когда они уже сидели в комнате, я вспомнил слова моего ирландского отца, который, глядя на своих 12 детей, с сожалением говорил: «Застрелить закон не позволяет». Взрослые смеялись, а я, будучи ребенком, думал: «Слава Богу, что есть такой закон».
С агрессивными типами тоже можно работать, даже с теми, кто первым нападает на улице. Я мог бы рассказать и о них. Конечно, я отслеживаю, с какими пациентами не стоит работать — теми, до кого я не смогу «достучаться». Но пока таких не нашел, хотя внимательно отслеживаю.
Если бы я работал в России, в психиатрической больнице, мне пришлось бы иметь дело с переводчиками, что усложнило бы процесс. В сложных случаях важно знать язык на всех уровнях, включая оттенки и интонации. Переводчик не сможет объяснить, что человек нарочно говорит с крестьянским акцентом, хотя он образован. Это ирония, и такие нюансы крайне важны. С людьми, говорящими на английском как на родном, я могу работать. Моя основная установка — до каждого человека можно достучаться и помочь, независимо от расстройства и его длительности. Я даже говорю некоторым: «Перемены наступят — либо здесь, либо там, либо сейчас, либо позже. Выбирайте».
Однажды ко мне пришел парень с вызовом: «Попробуй меня изменить». Я ответил: «Я никогда не тороплю клиента, особенно если он платит». Казалось бы, человек, платящий из своего кармана, должен быть мотивированным и кооперативным. Но нет. Они все равно хотят показать свою «Фонамирию». Я сказал жене, Джун, которая работала офис-менеджером: «Мы поедем в круиз летом, потому что напал на золотую жилу».
Архимед, да. Архимед. Оказывается, он еще и рычаг изобрел. Он был прав, когда сказал: «Дайте мне точку опоры и достаточно длинный рычаг».
С этим типом, который не желал меняться, я начал говорить о деньгах. И тут же достучался до его души, которая, как оказалось, находилась в его бумажнике. Я сказал: «Вот она, золотая жила». Он быстро все понял. Раньше он сидел и говорил: «Я не хочу говорить». А я отвечал: «Ну и не говори». Когда я был начинающим терапевтом, я беспокоился, если клиент молчал. Но теперь я опытный и пожилой. Если клиент платит и молчит, у меня нет фрустрации. Я просто сижу и представляю себе старинный кассовый аппарат, который делает «динь-динь». Я брал с него 150 долларов за 50 минут. И пока он сидит в своем умственном дерьме и дуется на меня, каждую минуту — «динь» — три доллара. Так что сиди и молчи, расслабься, не спеши. Он сказал: «Пошел ты. Мало того, что я плачу алименты бывшей жене, теперь еще тебе платить. Когда я смотрю на тебя, у меня перед глазами долларовые знаки». Я ответил: «Ну, это просто рычаг начал действовать. У каждого есть своя цена, как в мафии. Это могут быть не только деньги, но и что-то другое. Рычаг можно подобрать к любому».
Вопрос: – Бывали ли случаи физического нападения?
Да, бывали. В госпитале, например, иногда приходилось задействовать десяток мужчин, чтобы поместить некоторых пациентов в изоляцию. Однажды в мой офис постучала женщина. Я открыл дверь, а она начала орать. Я сказал: «Стойте, подождите. Когда я узнаю, что происходит, вы тоже узнаете». Она отклонилась назад и попыталась ударить меня ногой в пах. Я повернулся и подставил бедро. Ее ботинок пришелся мне в бедро. Я схватил ее за лодыжку и поднял за ногу. Она упала на каменный пол. Я перевернул ее на живот, заломил руки за голову и сказал: «Ладно, Фрэнк, можешь встать, я уже успокоилась». Такие вот профессиональные пациенты. Я немного поддернул ее руку и сказал: «Пожалуйста, можешь дальше выходить из-под контроля, потому что теперь я контролирую ситуацию». Конечно, я не могу сказать, что я самый крутой сукин сын в округе. Но пока что везло. Бог миловал.
Вопрос: – Были ли неудачи?
Да, например, случай с малолетним преступником, который постоянно убегал. Он убегал из дома, из школы, от полиции. Я иногда провожу группы для таких подростков — и групповую терапию, и семейную. Но если я работаю с ними индивидуально, то должны присутствовать социальный работник и представитель совета по делам подростков. Они отслеживают поведение подростка в течение недели, так что мне не приходится звонить им домой. Я объясняю подростку: «Не могу же я все время болтать с тобой, надо пообщаться и с нормальными людьми». Он отвечает: «Вы что, намекаете, что я ненормальный?» Я говорю: «Вообще-то, ты быстро соображаешь». Короче говоря, с этим подростком у меня ничего не получалось. Кроме одной вещи — ему очень нравилось мыть и чистить грязные кастрюли на кухне.
Я спросил у социального работника: «Это правда?» Он ответил: «Да, у него кастрюли прямо блестят». Я сказал: «У этого мальчика есть будущее. Он может поехать в любую часть света и до захода солнца найти работу. Потому что это самая грязная и неприятная работа, и никто не любит ее делать». Мы провели четыре интервью, и он снова сбежал. Социальный работник сказал: «Ничего не можем сделать, его не найти. Можно привести другого ребенка?»
Я согласился. Привели нового. Я сказал: «Боже мой, что же такое? Совершеннейший провал после всех моих стараний. Они могут сказать: “Фрэнк, ты просто неудачник, мы не хотим больше с тобой работать”». Я показал на нового подростка и сказал: «Вот, Джимми, видишь? Я только что провалился, и мне снова дают работу. Правда, у меня замечательная профессия? Другого бы давно уволили, а мне тебя привели. Видишь, как хорошо в нашем деле проваливаться».
На следующей неделе я получил цветную открытку из Флориды, с закатом на Ки-Уэст. Написано: «Дорогой Фрэнк, я приехал сюда через пару дней после того, как сбежал из дома. Ты оказался прав. Я нашел работу в первые же 24 часа — отмываю кастрюли и котлы. Кстати, травка здесь классная. Спасибо за все, что ты для меня сделал».
Ну, в сущности, это, конечно, провальный случай.
Я могу сказать, что такая важная персона, как вы, конечно, не подчиняется обычным правилам. Все эти правила придуманы для низшего класса или для каких-то уродов. Но для человека вашего уровня — красавчика, красавицы — существуют особые правила. Да, да. Обычные правила вас не касаются. Потому что вы такой важный или такая красавица. И вы зарабатываете так много денег.
Кстати, тут можно нарисовать еще один континуум. Например, клиенты, которые находятся на пособии, и те, кто являются мультимиллионерами. Вот вам еще один спектр. В среду в 2 часа ко мне приходит мамашка на пособии с двумя детьми. А к 3 часам на Роллс-Ройсе подъезжает профессионал высочайшего класса, один из самых высокооплачиваемых людей в городе. У этих людей проблема не в том, что они важные шишки. Они, конечно, осознают свою важность, но приходят не за этим. Они платят по-разному. У вас есть договор с мультимиллионером о том, сколько он или она платит? Да, я отвечаю: «Вы платите, но я не знаю, сколько это стоит». Они платят за свои гонорары. Клиенты, которые платят государству, платят мало.
Один бизнесмен спросил меня: «У вас гибкая шкала оплаты?» Я ответил: «Да, есть скидки. Я индивидуализирую шкалу в зависимости от клиента». Он сказал: «Понятно». Для него шкала начиналась со 150 долларов и шла вверх. Он спросил: «Это, по-вашему, гибкая шкала скидок?» Он думал, что она будет ниже. Я ответил: «Да, для вас — да».
Эти важные шишки — бизнесмены, владельцы крупных компаний, профессора университетов, профессионалы высокого класса, музыканты, солисты, гастролирующие по всему миру, и так далее. Они никогда не обижались и не уходили в какие-то бары психотерапии. Нет, они привыкли контролировать ситуацию и справляться с любыми трудностями. Но со мной они не могут справиться.
Один из них сказал мне: «Это совершенно не помогает». Я ответил: «Ну, а я умею творить чудеса. Но чудеса творятся из какого-то материала».
Вопрос: – Вы представляете провокативную терапию в группе?
В группе обычно различаются два основных стиля лидерства: вертикальный и горизонтальный. При вертикальном стиле ведущий проводит быстрый блиц-интервью с каждым участником. Остальные слушают. При горизонтальном стиле лидер фасилитирует взаимодействие между участниками группы. Он как бы рисует стрелочки между ними, оркестрируя и режиссируя это взаимодействие. Мне случалось проводить групповую терапию за одно интервью. Пока я работал с одним человеком, остальные сидели как под гипнозом.
Вы читали мою книгу? Там есть глава, посвященная групповой и семейной терапии, где об этом тоже говорится. Часто оба стиля используются в смешанной форме за одно занятие.
Вопрос: – Вы иногда чувствуете внутреннее право отказать пациенту? Например, отказывались ли вы когда-нибудь от клиентов?
Да, я отказываюсь от пациента, если с самого начала понимаю, что не буду с ним работать. Например, с криминальными, безумными пациентами, убийцами. С группой, которая специализировалась на насилии, в том числе над малолетними детьми, я сказал: «Никто с вами не хочет работать. Вы нам здесь вообще не нужны». Я повторял это в течение шести недель. Они орали и вопили, но вы понимаете, что это была группка болтающая. Это были не невротики, которые сидят с чувством вины из-за своей мамочки. Это были опасные преступники. Тут терапевт тоже должен быть крут.
Обычно я говорю: «Начинайте с того места, где находится клиент». Но с ними я начинал с того места, где находился я. К сожалению, я говорил: «Застрелить вас мы не имеем права. Жалко, что никто не изобрел расстрельную терапию». Через шесть недель они сказали: «Фрэнк, жалко, что тебя не было в той больнице, где нас раньше держали как психопатов».
Я не был для них дядюшкой Фрэнком. Наоборот. Они сказали: «Ты не кормишь нас высокопарным говном. Ты проявляешь прямоту, и мы тебе доверяем». Вы слышали, что с клиентом нужно установить раппорт? Но этот раппорт был основан не на положительном вкладе в жизнь общества, а на криках, воплях и ругательствах в течение шести недель.
Я не сказал им: «Нет, ребята, с вами работать я отказываюсь». Но я им не сказала: «Нет, ребята, с вами работать я отказываюсь». Нет, это неправда.
Однажды, правда, был такой случай. В психиатрической больнице под названием Миндота привели мужчину, который отказывался общаться. Это был уже восьмой или десятый пациент, и они позвали меня на помощь. Я показал им, как это делать, хотя не знаю, делал ли я это повторно. Они сказали: «Мы не можем говорить пациентам то, что говорите вы. Мы не можем сказать им все так, как скажете вы». Ну, ладно, в конце концов, приходит социальный работник и приводит этого пациента. Он не общается вербально, но есть невербальные реакции: зрачки сокращаются, лицевые мышцы двигаются. Конечно, на расстоянии пяти метров этого не видно. Наблюдатели в палате говорили, что он не общается. Даже невербальные реакции были очень подавлены, их с трудом можно было заметить. Но на близком расстоянии было видно, что он как-то реагирует.
На втором интервью он уже чуть больше реагировал. А перед третьим интервью социальный работник (которая теперь стала профессором в университете) сказала мне, что одна нянечка слышала, как этот пациент разговаривал со своим отцом. Он сказал отцу: «Я знаю, чего хочет от меня Фэрроли. Он хочет, чтобы я реагировал, но я не собираюсь».
На третьем интервью я начал с того, что сказал: «К вам, кажется, приходил папа. Кто-то слышал, что у вас с ним был разговор». Он не был немым кататоником. Он просто нарочно отключил речь, потому что не хотел идти навстречу. Он хотел, чтобы с ним работали с помощью электрошока, но в Миндоте это уже не практиковалось. Я сказал: «Разговор у вас будто состоялся. Ладно, твоя взяла. Я проиграл. Ты тоже проиграл. Дерьмо. До свидания». И ушел. Социальный работник сказала: «Фрэнк, ты же никогда не прекращаешь работу с каким-то случаем». А я ответил: «Теперь прекращаю. Баста. Когда хватит, тогда хватит».
Этот случай я считаю неудачей. Через некоторое время он выписался из больницы и поехал в Миннесоту, в очень известную клинику. Там ему сделали электрошок, как он и хотел. Через два года он приехал в Милуоки, большой город в штате Висконсин, нашел работу и подругу. Потом они поднялись на верхушку самого высокого здания в Милуоки, и он предложил ей спрыгнуть вместе. Они написали записки, но вдруг она сказала: «Сегодня субботний вечер, хотелось бы провести его получше. Я, пожалуй, не спрыгну».
Неудачный случай. Два года спустя. Так бывает. Даже Иисус потерял одного из двенадцати, кажется. Суицидальный.
Обычно сеанс длится час-пятьдесят минут. Однажды позвонила женщина с юго-запада США и сказала: «Я много о вас слышала. Хочу привезти мужа к вам на прием. У нас только эти выходные. Вы проводите множественные интервью?» Я согласился. Мы занимались с ними 10 часов. Я сказал: «Только привезите деньги». В то время я брал сто долларов за пятьдесят минут. Я завел будильник, и каждые пятьдесят минут они клали на стол еще одну стодолларовую купюру. Чеков я не принимал — куда мне столько чеков?
Они привезли новенькие, хрустящие, зелененькие стодолларовые купюры. Я сидел и перекладывал их. Они сказали: «Можешь отвлечься от этих чертовых денег и, наконец, послушать человека?» Я ответил: «Я вас слушаю. Но если вы начинаете нести скучищу, я хотя бы развлекаюсь». Это был рычаг.